Umwelt as Leibhaften Bewusstheiten.
What is consciousness? What is metaphor?
What is consciousness? What is metaphor? What is life? Who are we, whence do we come, and whither do we go? What is the view of the world held by the person who looks upon the world? Is this the complexity of the anthropic principle and fine-tuning—the causa causans, the cause of causes? If you look at the world, and I am a photographer whose research apparatus is vision, an omnivision, you look at the world as the generating unknowable—then both the unknowable and the world are looking at you. The great Jakob von Uexküll proposed the concept of Umwelt: the surrounding world, the phenomenological bubble in which each organism dwells. But I am interested in the gaze—in all possible meanings and notations of the gaze—of the world upon the person in response. The gaze of the landscape upon the one who photographs the landscape, encapsulated by this analytical mystery into a single unique Umwelt, in its dissipative embrace and waves of adaptation and exaptation, the enactive choreography of metaphor. And metaphor, here, is not mere rhetorical flourish; it is an epistemic and ontological principle of action-as-cognition.
I call this recursive view—this principle of co-action, conjugation, structural coupling upon the world and upon oneself—the “landscape of the portrait” and the “portrait of the landscape.” Or simply Umwelt, in which the obvious connectivity of man and nature, culture and nature, is defined not at the level of words—that soft knowledge, that gossamer of language—but rather at the level of biochemistry, of extended evolutionary synthesis, of synergetics. This is hard science, the granular grammar of the real.
I have always wanted to shoot a portrait “as a landscape” and a landscape “as a portrait, » revealing those subtle holistic threads of non-reducible interrelationship and fine-tuning: subject and object, animate and inanimate, complexly defined as animate and precisely defined as animate, analyst and analyzer, interior and exterior, implicit and explicit, the observed and the observed-in-response. In my frame space there is no background. There is only the scene of the action of the living—the complexly organizing dissipative world of Gaia, the universal body-conscious and causal movement upon the surprising attractor.
The boundaries dissolve. The boundaries of body, of world, of nature, of culture. The boundaries between uniqueness and universality, order (κόσμος) and chaos—that Joycean chaosmos, that non-equilibrium system which is the sum of chaos and cosmos, comprehensibility and incomprehensibility, intelligibility and its other, consciousness and body, inner and outer. Meriological, phenomenological, systemic boundaries of part and whole. Or rather: what, in general, is the mode and telos of the givenness of all of the above?
The question is not posed to be answered. It is posed to be inhabited. For the photographer, the frame is not a window but a membrane—a living interface through which the world and the self exchange their vital signatures. And in that exchange, the portrait becomes landscape, the landscape becomes portrait, and the Umwelt becomes not a prison of perception but a field of infinite reciprocity, wherein every glance is answered, every exposure is an embrace, and every image is a conversation between the seer and the seen, each shaping the other in the long, luminous duration of the gaze.
Umwelt/Umwelten
Der Welt/die welt.
Where lies the final harbor, whence we unmoor no more?

Солилоквия Символа.
Радикальная феноменология тела символа: субъективность/объективность и ощущения в его телесном образе и телесной схеме.
При рассмотрении такого калейдоскопического понятия в своём междисциплинарном диагональном бытие как символ, многоликом комбинировании регистров его нотационного звучания, его предметного осмысления, анализа и методологий описании, его многоликой теории и множественности самих практик его множественного воплощения и перевоплощения — мне как семиотику, аналитику сложных систем и эволюционному эпистемологу интереснее всего в этом портфолио, это именно анализ самого длящегося движения как витального и единственного сложного онтологического статуса, динамичность и нередуциремость символа скорее во внутренних движениях его генезиса и скорее внешних его голоса, процессуальность процессуальности его миграции, его рождения и перерождения, его полные и частичные и фиктивные смерти, его смеееееерть, процессуальности символьного слияния, радикальная феноменология динамического генезиса и семиотический анализ самой процессуальности его не дискретного движения — синергия символьности, как в предполагаемых так и вероятных, гипотетических и действительных модусах мерцаниях явного и неявного измерения, их трансфигурация и самое главное это фигуры двойного движения: эвокация и эмергенция символьного, символа, символизации при авторской скрипции и дескрипции.
В рамках своей исследовательской (Phd) работы, мне хотелось бы понять каков минимальный размер знаковости и минимальная последовательность «кода» могущие стать символом (не знаковую природу, а динамическую природу символьности), как и каковы эти минимальные пороги в лингвистических (вербальных, текст, речь, голос) и нелингвистических семиотических системах — рисунок, живопись, скульптура, танец, музыка, (поэзия, внутренний голос, когнитивные процессы — внутренняя семиотика, ‘семиотика in vivo’), и каков статус этого новорожденного-новосозданного или минимально возможного и уже реального символа — и статус, как знаково-измеряемый (измеряемость как таковая) так и вне или за-знаковый неявный (неумопостижимый или за-знаково-соизмеряемый). И конечно же далее следуя логике усложнения: онтология символа — символ это самодостаточная семиотическая, культуральная самость? его субъектость/объектность, эписимволика-эписимвол её локальности и локусы, становиться ли он автономным актором, литерой некоего символьного металфавита и тагмой металогоса, и витальное для меня — это его архе-тектонический структурный генезис — требуется ли символам постоянно расти, увеличиваться, сливаться, захватывать и доминировать в свое тело, в свой семически-культуральный-коммуникативный корпус новые сущности, тела, фрагменты и дискретные единицы разных кодов и если да то это экспансия, мутация или инфляция, старение стрирание исчезновение или эволюционирование?; и как итог: есть ли у символа верхний предел размерности, каков он, варианты его достижения и удержания — каков динамический статус этого экстремума: распад, смерть, коллапс и их динамика, стазис, бодрствование в своем эпогее? Что происходит с символами при слиянии, столкновении, булевые операции, или это не дискретная символическая алгебра/не дискретная, а символическая алгебра? Символ, символ как серия (цикл, перспектива, многостраничности), символ как действие, символ как отсутствие, символ как «лиминальное (переходное)», недосказанное-неявное, оборванное, экспрессивное, что невозможно символизировать а/или что не может стать символом.
В рамках доклада хотелось бы сконцентрироваться на включающей в себя, все выше перечисленные модальности и модусы, сложной проблематике перехода одного символа, одной длимости, из одного символьного метаязыка, статуса и размерности символа и символьной размерности в другой в другую, совершая «омниперевод» символа — а заостряя проблему еще точнее и специальнее — то как писать или как переводить символы к примеру фотографического языка и голоса, или символы пластических искусств в символьную магию и искусство текста (или наоборот из — в обратно), и не в одномерное «дословное» поверхностное, схлопывающее все символьные объёмности, квазиописание; проблематика благородной и не обедняемой трансмутации и трансгрессии в метадисциплинарных измерениях символа. Как переводить «традукционно» авторский голос его сингулярные и индивидуальные символьности, как особые полилогические сгустки произведения, текста, символьность Роберта Мапплеторпа, Эгона Шиле, Филиппа Гласса, Кёте Колвиц, Чака Клоуза и Гаспара Ноэ хотя бы текстуально, неумопостижимо, поэтически и сложносистемно, изоморфно и гетерогенно, троянское оставляя троянским, фигурное фигуральным, пластичное кипучим. В рамках не проблемы и философии переводимости-непереводимости, а скорее в рамках самой возможности метабиологического символического скрещивания, modus’a vivendi символа и символьности, сембиотического телеодинамического со-действия, со-единения, complexity coupling/coupling of complexities. Поиск и выявление критериев, особенного критерия того что есть насыщенный символ.

Speculum mundi/En attendant Godot
Фотография как я ее вижу, как я ее понимаю — не подразумевает эстетическую, визуальную, зрительную, лингвистико-повествовательную метафорику, (вообще все конвенциональные модели выравнивания, упрощения, свойственные словопорожденным областям повествовательного знания) — я подразумеваю не символическую и нефилологическую и не линейную/наративную метафорику для формулирования понимания фотографии — что хочет фотография? Является ли целью фотографии зарисовка красивых картинок цвета, света и тени, нет, разговор о душевных состояниях, или зрительском восприятии, или вообще это ли разговор, и фиксация ли, на том, что или тем более кто снято/снят? Нет, фотография это вообще не об этом, и фотография не имеет ни какого отношении к случайности, к случайному — фотография это очень специфическое отражение мира, где зрение, глаз, и виденье, взгляд (столь полярные принципы понимания, коммункации с реальностью, предложенные Лаканом глаз (l'œil, fovea) — взгляд (le regard), дополняя Лакана скажу линейное — не линейное, и еще одно дополнение, глаз это инстанция Апполоническая, в то время как взгляд это инстанция Дианиссийская) как и фиксация сущего и изображение сущего находятся в пульсоторной циклической детерминации, фотография является своего рода имагинативной экспедицией в не называемое, где каждый элемент снятого скорее всего, чаще всего предельно тривиален, как и слова окружающего мира, к примеру, взятые, но особенно зафиксированные, порождающие и порожденные (интендированные) поэтическим произведением, поэтом, не нейротипической сложной системой. Фотография это путь и процесс соотнесения себя и мира, себя и всего того, что ты про этот мир знаешь и не знаешь, где понятие мир это и все внешнее по отношению к твоему телу и все внутреннее — твое «Я», фотография как ни что другое умеет и позволяет соотносить, комбинировать, конвертировать и синтезировать любые формы, знаки культуры, знаки и символы искусства, предметы жизни, профанное, реальное, воображаемое, неведомое, в единый эпистимеческом потоке вопрошания, что бы не попало в кадр (в кадр как рождение нового, не как процесс поиска кадра, но об этом чуточку позже) — оно становиться не умышленно однородным, умышленно смешанным, но единоутробным, не измененным, но поглощённым автором, взглядом автора и развоплощенным магией, энергетикой кадра, как порождающей неведомое сцены, и рамкой кадра как сильной энергийной системой удерживающей всё мира столь неравновесное и движущееся, бессмысленное и сложное в гиперсне статике кадра, в теле, сосуде сцены кадра, настоящая фотография не лишает действия (не останавливает, но странным образом замедляет, замедляя для этого не инстанцию времени, а скорее инстанцию пространства, как и на театральной сцене понятия планетарного, конвенционального, профаннно-исторического, будничного времени не существует — это исключительно пространство порожденное и пространством детерминированное герметичное, безразличное, как и поэзия или математика к концепту времени, действование), предметы и объекты, пятна и провалы, зияния и каверны, яркое и тёмное, сложное и простое, тела и лица в кадре — она не лишает или замораживает действие мира, она его содержит, она его порождает и перерождает в действие особой породы и природы, она катализирует и ускоряет это взаимопроникающее и взаимоускоряющее огнедышащее действие «в кадре» как на сцене неведомого опыта, в потенциалах бесконечной интерпретации и порождающих прочтений и перепрочтений, кадр — это апейрон (ἄπειρον), низкий вертеп и высокая оргия негэнтропически одновременно, рожденная коммуникативной схемой Я — Мир — открытие (определяемую от первого лица). Автор — мир — автор (определяемую от третьего лица).
Хочется немного отступить в сторону и задержаться на концепте времени. Как только для описания фотографии, феномена фотографии, поэзии как и феноменов скорее «тела», всегоорганизма, желания, интуиции, открытия — иными словами, сложных систем сложного всеорганизменно детерменированного означивания проскальзывает концепт времени, которое запутывается и оседает в словах или в фотоэмульсии — знайте перед вами профанация, графомания или лишь в очень редких случаях замечательный текст, текст произведение, но не о фотографии, текст созданный автором, но не имеющим, ни какого ни целостного, ни хотя бы если такое возможно частичного авторского понимания что такое, и как такое фотография (как в его что, и что в его как, перефразируя Хайдеггера), на всех её уровнях всеорганизменного телесного поиска, рождения и виденья, как эпифании и открытия, с одной стороны (нейрофеноменологической, биологической) и ремесла, мастерства и праксиса, процессинга, химии и оптики, и скрупулёзного деланья всей фотографии описанной выше возможной, с другой. Именно тут, мне бы хотелось остановиться и вернуться к проблематике произведения, определению произведения — Барт, Ролан Барт — написал прекрасный текст, произведение, но не о фотографии, а о смотрении, авторском акцептировании, адрессировании и профанном/культуральном потреблении особого изображения, фото-кино изображения сделанного фотографическим способом на пленку, это тот редчайший пример когда магия слова, талант и мастерство автора порождает произведение, не смотря на то, что автор не имеет авторского (глубинного и всетелесного) представления (как в регистрах озарения и созидания так и в регистрах мастерства tehne) о том что пишет, талант все равно позволяет сделать удивляющее и порождающее, перешагнув некоторые формы не фронтального и фронтального знания, создать философское произведение способное жить своей независимой жизнью, невоспроизводимое, порождающее при прочтениях и перепрочтениях смыслы, желания, новые открытия у других авторов, я не мог его не упомянуть, тем самым вынося за скобки определённых мной, множащихся и одинаковых как трава графоманий на тему фотографии, он мой изоморфический друг, как говорил поэт: а «у каждого поэта должен быть друг», и Ролан Барт мой друг, которому я обязан почти всем — есть всего две книги которым я обязан суммарно всем — Р. Барт и Ж. Сифф, одну книгу я купил когда мне было 19 лет, Ролан Барт, «Избранные работы: Семиотика. Поэтика», а второй альбом я молнийно украл в библиотеке Гёте Института — Жанлу Сифф (Jeanloup Sieff: 40 Years of Photography. Evergreen, 1996), это было странное событие, до столкновения с этим альбомом я ни разу в жизни не держал фотоаппарат в руках, но открыв его, я даже не понял, что я его просто беру с собой, это была не мысль, не действие спланированное и реализованное, я его просто присвоил, как будто он был моим всегда — этот альбом своим телом, не как физически объективную книгу, печатное произведение, а как тип сверхблизкого мне мышления, поэтику, его магическая точка фотографической сцены, его кадрического напряжения коммуницирующего с неведомым, ведь его фотографии (еще более сложная, или скорее порожденная и в ручную усиленная снятым кадром, аналоговая фотография, как проекция с высокоуровневым акцентированием) сделанные и созданные руками, именно его руки в этом альбоме главное действующее лицо, его бережные руки, всевидящие руки фотографа, поэта, провидца, создающие эти фотографии на ощупь, хорошо, не лицо, а сила, коллатеральная сила, не рациоидная сила, придающая в темной комнате уже снятому, рожденному, украденному у вечности кадру, нежность и трепет бесконечно отточенного острия бесконечности, каждый раз такого бережного каллиграфического маскирования, хитросплетений руки мастера сопровождающей это второе рождение видимого для всех, это единственный автор, фотографии, которого я ощущаю рукой, которые (пишущие, действующие свето означиванием руки) ближе к иероглифическому не буквенному виденью мира, фотографии и следы этих рук я могу видеть своими руками, каждый раз проводя по фотографиям ладонями, читая на ощупь, акцептируя их руками, синестезируя руками, слыша ими его голос, как человек не видящий рассматривает руками лицо очень важного для него другого, но я слушал его самоаффективность, демиургическое авторское эхо — слыша ладонями его авторский голос, шепчущий зерном голос его иероглифического, сингулярного, высказывания (что бы понимать о чем речь нужно видеть его напечатанные фотографии, в особенности ландшафты) и рук при печати и магии кадра, голос его ищущего интенционального взгляда, голос его глаз, голос произведения лишь слышимый руками, скорее руками, скорее во всей его и моей проприоцепции, синестезии ищущими, вопрошающими и способными дать ответ познающими, мыследействующими руками. Именно нечто подобное, обличенное в текстоприближенное написанное выше я вкладывал в единственное слово молнийно — это было не понимание, но все еще рациоидное, пограничное, эвристическое — это было озарение, именно тогда, я начал смотреть фотографии руками, увидел их руками — это и было всетелесно открытое озарение, впервые почувствованное и пережитое. С тех пор я снимаю. Но благодаря Ролану Барту — его голосу скорее музыкальному, алеаторическому, насыщенному и страстных попытках приблизится к его уровню, я могу описать словом (двумерной реальностью слова) всё выше со мной произошедшее, в той степени, что бы это достаточно соотносилось с интуицией, сложностью мгновенного всё-совсем переплетенного внутреннего четырех-мерного сомато-сенсорного гештальтирования, сложности памяти и телесного отклика, 4-е телеодинамической когниции, первого в жизни творческого озарения.












