Иконическое. Избранное. Бесценное. Punctum
Иконическое. Избранное. Бесценное. Punctum

Icons

               Язык. Язычание. Фотография. 

Фотограмматология.

Контактный язык, язык смежноассоциативного, трансметафорического, и реального и воображаемого в-соприкосновения. . .

Фотоязык, язык портретирования — это кожа, я трусь своей речью о другого, словно у меня вместо пальцев слова, пыль, фотозерно, матовая поверхность баритовой бумаги, сухая поверхность фотоэмульсии листового негатива, зрачки — или «слова» — или всё чем я соприкасаюсь с объектом заканчиваются пальцами, имманентным полем соучастия и воображения, видения видéний в котором о-рисовывается о-проективируется, как на клубах летящего дыма, спроецированный на него свет или кино, как пульсирует мурмурирующая летающая стая птиц сгущающимся и растворяющимся, разбегающимся пятном нечеткой логики, улепетывающая пульсация пятном, элоквенция муара. Моя речь содрогается от желания, экспрессивного желания самовыражения, поглощения всего видимого и перевоплощения всего видимого в фотографическое. Смятение проистекает от двойного или даже тройного контакта: с одной стороны, особая деятельность дискурса ненавязчиво, пластично — галогенидами фиксирует одно-единственное означаемое, — «я хочу тебя», «я хочу тебя украсть у вечности», «другой, мгновение, знак, я хочу тебя. . .» — высвобождает его, экспонирует, подпитывает, нюансирует, заставляет его проявиться, раскрыться (речь наслаждаясь, касаясь сама себя); с другой стороны, я оборачиваюсь и оборачиваю своими неслышимыми словами взгляда, поиска другого, ласкаю, задеваю его; я затягиваю это соприкосновение и изо всех сил стараюсь продлить то комментирование, которому подвергаю уже всех, включая и зрителя (с третьей стороны),  растягиваю наши уже всеобщие — всепронизывающие, метонимические, ибо бесконечно длящиеся, взаимоотношения. . .  

Попытка Тела. 

Сопопытка. Парафраза. Метафигуры. Тричетверти тела в кадре всего чаще.

Смерч глазных впадин дуг и провалов антрацитовых глазниц с точкой блика, точечной, сточечной, сточаемой и расточаемой яростью квиентичного созерцания и напряжения. Попытки рождающие странное тело, попытки особого тела (в серии Furors) — это пластика не сакральных символов лица, то что можно назвать обобщенным профанным словом портрет — лица как так скажем чистой синхронической структуры, сплоченной, законченной, пусть иногда и предельно напряженной, сопряженной высшим ожиданием и поиском автора, и его со-напряжением, в этот самый момент кадрирования, выхватыванием выдержкой — мгновением «А», тело же всегда совершенно иное принципиально иное — лучшее каким оно может быть в кадре — убегающим, изворачивающимся, предельно диахроничным, не конечно понятым, не удерживаемым в кадре, а «сквозным» мерцающим из кадра в кадр, «общим», имагинативным, метафорическим для всех фотографируемых — ты снимаешь на самом деле всегда одно и тоже тело, тело непознаваемое и тело отвечающее на все вопросы разом, не моторную поверхность, а тело как интерсубьективный жест и систему предельной гармонии и сложности — не важно чьё оно и какое, «где» оно и «как» оно — важно как оно извёрнуто, сконфужено вывернуто, желаемо или само желает (реализоваться, познать, многоаспектно осуществлять бытие), важен его диахронический рисунок желания, пульсирующая фигура телесного мыследействующего означающего, его пластический язык присутствия и его диапазон экспрессивности, он, этот язык, не лингвистический ритмос тела бывает феноменален, а бывает и крайне узкий, бывает алеаторический, и это еще всегда дерзко убегающий от наблюдателя зайчик эротического междустрочия, ложбинки, впадины и волны поверхности, оргазм сетчатки глаза, химический ожог фотоэмульсии, эрекции позирующего автора и зрителя — это игра в кошки мышки с не свершившимся, но свершающимся актом совокупления.

Схолии, крапчатость фотоизображения сдернутого дефектами, подернутого мультиэкспозицией, помпезно угробленная строгость классического звучания, водоворотом сметения, смятения, торсы как схолии на полях изящного, традиционного, эллинического, спесь брака, зацепки солилоквии — экспрессивные узлы восстанавливающие память на нескончаемой нити Ариадны. блуждания зрачка, тела и разума автора, попытка не оборачиваясь, не помнить, а видеть, поедать глазами, совершать ощупывание ими, но она всё равно всегда — та которая была распущенной косой — всегда остается не со мной, ее тело всегда ускользает, как и любое другое тело — ускользает из поля зрения и объятия всегда — оставляя тебе лишь знак, фигуру, морену, бунт зёрн эмульсии.

Вопросы и тезисы которые следует держать в голове: Что значит быть? Что значит быть человеком? Что значит быть метафорой чужого высказывания? Что значит обнажённость? Что значит быть обнаженным? Что значит каждый фрагмент тела для твоего зрения, каждый фрагмент, часть, область твоего тела и тела другого, для твоего желания, для твоей памяти, для твоей биохимии — почему так, почему автор не должен быть понятным, произведение искусства удобным — что значит быть вообще, что такое ритм, монтаж, изобразительность и экспрессивность — изображение это жесть того что изображено или это жест и инстанция того что нет, того что скрыто, того что шепчет? Провоцирует? Сказанное не равно услышанному, то что снимаешь не то что снято, изображаемая субстанция не равна изображённой субстанции, то что не сказано бесконечно разное, каждое прочтение уникально. . . Автору глубоко наплевать на то что как и на зрителя вообще — ни одно настоящее произведение не создано для зрителя: . . .«Оглядка на ‘получателя' никогда не способствует пониманию произведения или формы искусства. Ошибочно считаться с определенной аудиторией или ее представителями; более того, даже понятие ‘идеального' адресата наносит вред любым теоретическим изысканиям об искусстве, потому как последние в конечном итоге основываются на постулате бытия и сущности человека как такового. Само искусство также предполагает телесное и духовное существование человека, однако ни в одном своем произведении оно не исходит из человеческой способности к восприятию. Ни одно стихотворение не предназначено читателю, ни одна картина зрителю, ни одна симфония слушателю». . . (W. Benjamin. «Die Aufgabe des Ubersetzers». © Suhrkamp, 1974-89.)

The Empty Fortress. Пуста ли крепость зрачка без блика? Пустая крепость зрачка без блика.

Неостановимость, пульсация блика зрачка — самой предельной точки изобразительности, экспрессивности, точки пространства, сточечности пространства в пространстве точки — отрицает саму себя, вызывает моё апокалиптические волнение, всепоглощающее кататоническое вожделение — рождающая образы, вереницы образов, любую риторическую фигуру — спациализирует катарсис смотрящего, порождающая волшебство безмерной стигмы на бесконечном полотне каждодневного зрительного восприятия, чувственности — у смотрящего, фотографирующего, желающего увидеть, не слепого.

Зерна точек — зрачков, бликов, экспрессивных комков тона и пыли, расчетливо пущенных по намеренно мной предпочтенному, предельно планиметричному пространству — листу, выворачивает его, как делают n-мерным, непостигаемым ночное небо безмерно огромные, безмерно далёкие, бесконечно малые, ибо всегда точечные звезды. Точка — это такое пространство, которое не занимает пространства, такое место, которое не имеет места; она подавляет и заменяет место, она занимает место пространства, которое она отрицает и сохраняет. Она пространственно отрицает пространство. Точечный блик — является первым определением пространства как такового, так и пространства иллюзорного, миметического, изобразительного, фотографического. Точка является его первым определением. В качестве его первого определения и первого отрицания пространства точка спациализируется или опространствуется. Как на негативе, так и во всех иных пространствах существования эта точка предельной интенсивности — так скажем отрицает саму себя, как только ты пытаешься разглядеть её применив более сильную оптику, приближаясь глазом или фото-увеличивая руками, или даже сравнить её — соотнося с какой-либо другой точкой, она даже не соотносима с себе подобными, у нее нет себе подобных, каждая точка это сингулярное обобщение, всех возможных выколов. Отрицание отрицания, пространственное отрицание точки, единичного образа, оригинала, подлинника — это линия, это серия, это вереницы тождественных и расходящихся одновременно образов, единиц. Точка отрицает себя как оригинал/подлинник/«архи-письмо» и удерживает себя, как безмерное острие жалящей иглы-блика, вытягивается в серии или поддерживается рождающейся серией, снимается посредством Aufhenbung в линии, вереницы, доступные и видимые каждым у каждого — манящие волшебство глаза, живого, механического и оптического комплекса познающего мироздание — тем самым и конституируется ее истина. Холистическая истинна веерного каскада точек — линии. В соответствии с тем же самым процессом благодаря Aufhenbung и отрицанию отрицания, истинной линии появляется поверхность. Но об этом уже в следующей главе.

RU
EN